История мочалки

История мочалки

Beautique Blog

Авторский блог о чудесных свойствах корейской косметики, красоте и здоровье

Мойдодыр представляет: массажное полотенце Massage Towel — история мочалок продолжается

Такие мочалки-полотенца бывают всех цветов радуги и разной степени жесткости — на любителя, мое — средней степени жесткости.

Оцените размер на его законном месте в ванной:

Кожа после обновленная и мягкая-мягкая. Чтобы зафиксировать это состояние сразу после душа (ванны) нанесите ваше любимое средство для тела. У меня на данный момент это кокосовое масло — питательно, пахну как «Баунти» и минимум жирности (не смотря на то, что это натуральное масло).

Как любой синтетический материал, эта мочалка-полотенце легко выполаскивается и стекает за считанные минуты, становясь практически сухой. Моей мочалке на фото — больше двух месяцев, и разве что цвет стал менее ярким, если придираться, в остальном — как новая.

Если вы еще не успели оценить такой формат — очень рекомендую, не пожалеете. Кстати, он стал очень популярен в последнее время, в частности у Missha появилась такая мочалка-полотенце, в бело-розовом тоне.

Источник:
Beautique Blog
Массажное полотенце Massage Towel тщательно воздействует на кожу тела. С ним можно забыть о скрабах. Причем никаких неприятных «дерущих» кожу ощущений — только массажные, слегка щекочущие.
http://www.beautylog.info/2015/02/massage-towel.html

История мочалки

«Двадцать восьмое число наступило,

До нового года осталось три дня.

Топливо ночь всю качаем уныло,

Скоро на вахту поднимут меня».

Террористы, безжалостные террористы захватили тихий маленький городок, в ко-тором жила его любимая. И, презрев опасность, Седлов то крался, то полз, неистово желая лишь одного: быть с ней рядом в эту роковую минуту. Вдруг яркий луч прожектора, бес-плодно ползавший до этого над головой, ударил в глаза.

– Мужики, вставайте, ваша очередь, по списку, – будивший протяжно зевнул, – с терроризмом бороться.

Дверь захлопнулась с душою.

– Поймаем, блин, этого террориста – лично башку отвинчу! – кряхтя поднимался из нижней койки Будюкин. Седлову же поневоле приходилось еще оставаться под одеялом и двумя фуфайками поверх – развернуться вдвоем в суете подъема и умывания в тесной каюте было тяжело.

Через пять минут приятели были в рыбцехе.

– Тихо все пока, но, чую, вражина не дремлет, – слезая с насиженного транспортера, рапортовал сменяющийся вахтенный. – Глядите в оба, бдительно службу несите – сейчас каждого подозревать надо.

И тяжелой, то ли от осознания выполненного долга, то ли из-за отсиженной ноги походкой заковылял к выходу.

Последние его слова заставили часовых долгую секунду глядеть друг другу в гла-за.

– Ладно, – потупился первым Будюкин, – постой пока, я пойду у поваренка чего-нибудь на камбузе стрельну.

Оставшись один, Седлов поудобней уселся на транспортере. Спиной к переборке, к проходу лицом – шутки в сторону.

А Будюкин, между тем, где-то запропал. Товарищ тут, быть может, жизнью еже-минутно рискует, а ему хоть бы хны. Невзначай присел, наверное, в соседней каюте в картишки свойски перекинуться, почаевничать душевно, потрепаться досуже, как и поступают на безрыбье нормальные матросы на нормальных пароходах. А тут стой, как дурак, какого-то идиота карауль!

Никак не меньше, чем через час, квадратная фигура Будюкина с ворохом фуфаек в руках воздвиглась перед Седловым.

– Иди, Вовк, чаю запитай – только что в каюте заварил. Чизбургеры сам сделаешь – хлеб там с сыром, зубы только не сломай, – подостлав телогрейку, он завалился на транс-портер. – Я уж продержусь, поди, до подкрепления, если патронов хватит. Перед обедом, если что, толкнешь.

Стоит наш лайнер на отходе,

Трепещет «папа» на ветру,

И завтра в море мы уходим,

Нас здесь не будет поутру.

С лету он тогда это четверостишье забабахал. Звездной ночью, накануне выхода в море. Что с того, что «лайнер» на деле был рыболовецким траулером, хоть и свежевыкра-шенным, но видавшим лихие шторма, насилу догоняющим рыбу, хронически больным нехваткой опресненной воды. Зато какая неизбывная боль и высокая грусть в последних строчках: занесенный поземкой причал, осиротевший ушедшим ночью судном. И как знать, может именно тем студеным утром поспешила она сказать ему что-то важное, ис-креннее, главное. А его уж здесь нет…

Да только не поспешит она никогда, ничего уж хорошего ему не скажет. И стихов этих никто не поймет, кроме моряков – а тем-то они сто лет гнулись! Но ведь кроме моря-ков-то кто знает, что «папа» – это флаг международного свода сигналов, означающий: «Судно на отходе, всем быть на борту». В общем, не поймет этого сокровенного четверо-стишья никто.

А он его никому и не покажет!

Холод, жестокий холод безжизненным инеем полз от иллюминатора, отвоевывая с каждыми сутками все новые сантиметры. Холод царил в салоне команды, холод висел в коридорах, холод властно забирался в каюты моряков. И некуда было от него скрыться: судно уже три недели стояло на якоре, при крепком морозе, и главный двигатель – сердце судна -, был остановлен, работали лишь вспомогачи.

От холода-то Седлов и проснулся. Выпроставшись из-под одеяла и телогреек, он, щурясь в темноте, глянул вниз. Надо было точно, чтоб не обжигаться голыми ступнями о холод палубы, прыгнуть в валенки. И он бы не промахнулся, когда б не занудная качка!

В нижней койке отдернулась шторка, явив испуганную со сна физиономию друга.

– Спи, спи, Мишк, мы еще не столкнулись, это я втихаря слез.

Шторка снисходительно поползла обратно, и Седлов, включив притороченный к переборке ночник, который он не поленился прихватить из дому, и всунув кипятильник в банку с водой, с содраганием поспешил натянуть одежду, сполна вобравшую судовую стужу. Одевшись и засыпав щедрую щепотку в банку поспевшего кипятка, Седлов при-нялся за вязание мочалки.

– Мать-перемать, интересно, привезут сегодня рыбу, или нет? – закинув ногу на ногу, Слава с удовольствием тянул крепкий душистый чай.

–Да какой дурак сегодня тяжелее рюмки что-то поднимать будет, на Новый-то год? – тяжело двигая нижней челюстью, хмыкал Будюкин. – Они че – обмороженные? Питер-цы, старпом говорил, вообще на неделю домой ушли – праздновать, как люди!

– Меня другое волнует, – морщил узкий лоб Будюкин, – по сколько бутылок на рыло кэп сегодня выдаст?

– По одной, – успокоил Слава, – если и то Марина не выжрала.

– Да, крутит папу, как сельского, профура!

Седлов, не принимавший участия в разговоре, в свою бытность знал капитана Андрея Петровича еще старпомом – когда сам был салагой «по первому рейсу». Знал, как настоящего моряка, сильного и доброго человека. Помнится, Седлова сняли с руля, когда судно шло по каналу в Буэнос-Айрес. Капитан тогда высказал: «Это не учкомбинат! Кому и что я потом объясню, если сейчас ты судно на мель посадишь? ». Сгорающий от стыда, убитый горем Седлов задвинулся в угол рубки, чтоб лоцману ходить не мешать, да глаза собой, непутевым, не мозолить, как сзади подошел Петрович: «Все нормально, Володя, ты свое дело сделал».

Уж конечно – перед этим-то еще лоцманский флаг толково раскрепить и поднять не смог – так тот, бедный, на флагштоке и трепыхался, как половая тряпка на просушке. Теперь-то, спустя полдюжины лет, Седлов был, благодаря конечно, и тому позорному дню, опытным матросом, докой-рулевым, а уж только флаг какой поднять – всех растал-кивал: «Дай сюда, а то раскрепишь не по-флотски, лови его потом! ». Седлов и в этот раз выводил судно по каналу. Перед началом проводки Петрович вновь возник за спиной:

– Ну что, Володя, опять мы с тобой по своим местам! «И пошли они солнцем пали-мы», – да?

За праздничным ужином, торжественно поздравив, капитан вручил экипажу скромный подарок фирмы – бутылку водки на двоих: в самый раз.

Новогодняя ночь прошла отлично – в меру весело, душевно тепло и на удивление спокойно. Марина, под трепетной опекой капитана и приветственные крики отважно вы-валивших на палубу моряков, попалила в звездное небо из ракетницы разноцветными за-рядами. Антидиверсионную вахту в цеху сняли – в смысле, убрали (то есть, отменили). И никакой матрос с каким-нибудь мотористом из-за дамы капитанского сердца в ходе кают-ного застолья друг другу морды в кровь не побили – даже обидно было слегка.

Седлов в последние часы уходящего года, полулежа в верхней своей койке, открыл толстую тетрадь с загнувшимися уголками обложки и стопкой писем впрок внутри (никакой оказией переправить на берег их сейчас было нельзя) и нацелил в чистую страницу авторучку. Был за ним грешок сентиментальной слабости – доверять дневнику всякую безделицу. Только не все подряд – лишь те моменты, что грели сердце своим воспоминанием. Это мог быть буйный весенними красками рассвет на рейде песчано-блеклого мавританского берега, когда их бригада отгружала на транспорт рыбную муку с промысловой палубы в позапрошлом рейсе. Или впечатление об закрученном по видеомагнитофону, а то и по доброй старушке «Украине», фильму, внезапно взволновавшему душу. И существовала святая традиция: в последние часы уходящего года короновать три самых счастливых дня.

На этот раз даты вышло только две. Был, правда, и третий претендент – июньский день выборов президента, когда, гордо прикрепив российский флажок на крыше автомо-биля друга, они с отважным восторгом катались по городским улицам, пепелимые взгля-дами непримиримых бойцов фронта национального спасения. Но яркое это воспоминание нещадно корежилось многочисленными воспоминаниями множества угрюмо-блеклых коридоров с протертым линолеумом и надменно-чванливых кабинетов с захватанными ручками дверей и выцветшими обоями, в которых пришлось доказывать право на быть гражданином своей страны.

– Хорошо, уговорил, едем к тебе. Только обещай…Обещай, что…

Свежевыпавший снег фиолетово искрился на ветвях деревьев в равнодушном свете уличных фонарей, играя в прекрасных в этот миг глазах, воздух был чист и свеж, как дыхание нежных чувственных губ.

… – Ты же обещал! – непонятно, чего больше было в горячем девичьем шепоте: не-годования или страсти, мольбы, или скрытого, потаенного желания.

Нежно, но властно он нашел губами сосок упругой груди. Девушка замерла в тре-вожно-сладкой истоме. Чертя языком замысловатые зигзаги на бархате ее кожи, он не-спешно спускался вниз, заставляя маленькие кулачки все крепче сжимать ускользающий ежик его волос. В какой-то миг тонкие пальцы, дрогнув, разжались, и через мгновение хрупкие ладони мягко легли ему на плечи.

Во всем мире не было слышно ни звука. Лишь лунный свет, единственный нечаян-ный свидетель, узкой полоской пробивался меж штор.

Уткнувшись в мягкий каштановый волос, обняв тонкий девичий стан, он готов был забыться некрепким сном, каким забывается человек, в доме которого оставлено на ночь бесценное сокровище.

– Слушай, только если буду храпеть, толкнешь, ладно?

Вскоре он задремал, она же долго глядела на его едва различимый в темноте, дале-ко не гордый профиль, и вдруг, прильнув теплыми губами к его уху, что-то прошептала.

– А, что?! – встрепенулся он. – Храплю?

– Нет, – тихо рассмеялась она, – ничего…Просто ты очень чутко спишь.

Утром он исполнился достоинства принести ей кофе в постель. Ну, а вернувшись из ванны девушка поведала, что горячая вода текла лишь тонкой струйкой.

Тем днем, запоздав на судно, где его, как на грех, нетерпеливо ждали, он выводил позывные судна на бортах. По грамотно начертанным карандашом линиям буквы – выше его роста – выходили четко и строго, черным по белому, и белая крупа время от времени принималась сыпать с серого неба, свойски покалывая свинцовую рябь акватории.

Под вечер на обеих бортах отчетливо читалось стройное, хотя и несуразное для ря-дового понятия «UHET».

И времени-то минуло совсем ничего – рукой, казалось, можно дотянуться. Но мно-го за это время успело случиться, произойти, оборваться, сорваться в никуда. В какой-то из невыносимо тоскливых вечеров здесь, на полузамерзшем судне, он выплеснул в терпе-ливую свою тетрадь наивное:

«Лучик, похоже, погас.

Будем брести в потемках.

Знать, и на этот раз

Нить оказалась тонкой».

Подумав, он переправил потом «на этот» на «в последний». Разве эту любовь мож-но было повторить, разве ее счастье, счастье действительно т о й с а м о й любви можно было с чем-то сравнить? Теперь-то Седлов понял, что любовь – большая, чистая и светлая, с закипающей в жилах кровью, с растущими крыльями за спиной, конечно существует. У каждого лишь одна. Мудрая и милостливая судьба дает ту единственную встречу всем. Долгое ли общение, или лишь мимолетно пойманный всуе взгляд – счастлив будет тот, кто эту, быть может и единственную, Небом посланную встречу увидел, почувствовал, распознал. Седлов свою любовь не проморгал. Но не в его, верно, силах, не его, знать, руками было это огромное счастье удержать. Он был никем сейчас в мире, слетевшим на катушках рекламных роликах с оси вечных истин добра и разума, и понесшимся, уже не-управляемым неумелыми и нечистыми руками шарлатанов и скудоумцев, вразнос.

Жалел ли он, бередя душу воспоминаниями той ночи снова и снова, о чем-то те-перь? Конечно. О том, что в кране толком не было горячей воды.

– Вовк, – щедро наливал Слава. – Ты, как самый из нас умный, скажи тост!

– Да ладно – насчет умного-то. Давайте, мужики, чтоб мы встретили этот старый год не так, как Новый!

– Во, блин, попробуй еще так скажи!

Квадратики затоптанного кафеля на лестничной площадке общежития были гряз-ны, как и подтаявший накануне, забрызганный городскими шинами и посеревший от го-родского смога, снег на улицах.

– Учитывая наши нынешние отношения, – озера синих глаз нынче были закованы в лед, она протягивала мочалку назад.

– Я, – собирая остатки достоинства и нагоняя праведный гнев, нахмурился он, – для тебя это вязал. Если не надо – выбрось, только назад не суй!

Подумав мгновенье, она оставила сверточек в своих изящных руках.

Через три недели загрузившееся снабжением судно ушло в нормальный промысло-вый рейс в Северное море.

Седлов дожил до весны – вместе со Славой и непробиваемым, не ведавшим сопли-вых терзаний и мальчишеских переживаний Будюкиным; с Петровичем и крутобедрой Мариной, не выгадывающей никаких особых привилегий от львиной доли судовой вла-сти; с большим и дружным экипажем траулера и неведомым маленьким человеком –давешним террористом; с хорошо знакомым, проклинаемым и любимым, суровым мор-ским ремеслом.

На отходном собрании шеф фирмы, солидно вороча борцовской шеей, вещал:

– Да, вот насчет вредительств этих… Хочу притчу расска-зать…восточную…Значит, у одного султана…да…восточного…украли ча-сы…Золотые…луковицей. Да – с музыкой…И вот, когда он созвал всех подчиненных…и за пять минут до того, как часы должны были заиграть, неожиданно всех распустил. Его ближайший советник…визирь…говорит: «Зачем? Сейчас бы мы нашли вора! » «Я дал этому человеку шанс осознать и исправиться».

Гуманный шеф, положивший на ковре на лопатки не одну сотню соперников, не досказал, вернул ли тот заблудший на Востоке воришка часы музыкальные, золотые, лу-ковицей, мудрому и великодушному владыке, но на морозильные аппараты, скрипуче-лязгающие, железные, в рыбцехе больше никто не покушался. И девушка с каштановыми волосами и большими синими глазами в снах Седлова теперь спокойно вышагивала по тополиному пуху тихих улочек маленького городка.

– Не знаю, что там написано, но это точно крик души, – выглянув из-за плеча, за-ключила его без пяти минут невеста. – Нас по психологии учили как бы фотографировать такие вещи общим планом. Я не исключаю, что она какое-то время и под дверью стояла – милый, я сама женщина!

Не слыша себя, он принялся говорить что-то, пока девушка его не остановила:

– Дорогой! Ты меня уже два раза назвал Ланой. Я тебе говорила, круг ваших отно-шений еще не замкнулся, и ты сможешь, если захочешь, ее вернуть. Так что давай-ка, раз-берись в себе, а с заявлением пока повременим.

Не в этот вечер, но на следующий, он пришел к ней – единственно любимой. На-всегда, казалось еще несколько дней назад, недоступная, она стояла теперь прямо против него, светя своими удивительными и, безо всяких сомнений, счастливыми глазами, и пальцы рук, коснувшись, готовы были сплестись.

– Ты знаешь, а я женюсь. На прошлой неделе уже заявление подали.

– Я так за тебя рада! – бездонная синь глаз не померкла, казалось, ничуть, улыбка осталась так же открыта и счастлива. – Я всегда знала – хорошему человеку должно нако-нец повезти.

И когда он уже вышел на улицу, запахиваясь поплотней от студеного ветра, мимо-летное воспоминание чуть согрело его. Мочалка – он видел – висела на внутренней стороне дверцы вечно чуть приоткрытого шкафчика, на удивление не поблекшая, не потерявшая формы, почти такая же яркая и даже чуть еще поблескивающая.

Источник:
История мочалки
Аннотация отсутствует
http://yapishu.net/book/29935

История мочалки

Ванюшка в рассказе «Судьба человека» Шолохова является одним из центральных героев произведения.

Мальчик Ваня (Ванюша, Ванюшка) — это ребенок, которого одинокий мужчина Андрей Соколов однажды встречает на улице и берет к себе на воспитание.

Ниже представлены образ и характеристика Ванюшки в рассказе «Судьба человека» Шолохова в цитатах.

Смотрите: Все материалы по рассказу «Судьба человека»

Возраст Ванюшки — 5-6 лет:
«. Он вел за руку маленького мальчика, судя по росту — лет пяти-шести, не больше. «

Внешность Ванюшки:
«. Глядя мне прямо в глаза светлыми, как небушко, глазами, чуть-чуть улыбаясь, мальчик смело протянул мне розовую холодную ручонку. »
«. С трогательной детской доверчивостью малыш прижался к моим коленям, удивленно приподнял белесые бровки. »
«. Мальчик был одет просто, но добротно: и в том, как сидела на нем подбитая легкой, поношенной цигейкой длиннополая курточка, и в том, что крохотные сапожки были сшиты с расчетом надевать их на шерстяной носок, и очень искусный шов на разорванном когда-то рукаве курточки — все выдавало женскую заботу, умелые материнские руки…»
«. нет-нет да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет. Такая мелкая птаха, а уже научилась вздыхать. »
«. Ванюшка, отойдя несколько шагов и заплетая куцыми ножками, повернулся на ходу ко мне лицом, помахал розовой ручонкой. «

Ванюшка — живой, озорной мальчик:
«. А тут ведь за ним глаз да глаз нужен. Чуть отвернешься, а он уже по лужине бредет или леденику отломит и сосет вместо конфеты. Нет, не мужчинское это дело с такими пассажирами путешествовать, да еще походным порядком. »
«. Шустрый такой парнишка. »
«. слезает с меня и бегает сбоку дороги, взбрыкивает, как козленок. «

Ванюшка — разговорчивый ребенок:
«. и он — то всегда щебечет, как воробушек, а то что-то примолчался. «

Источник:
История мочалки
ванюшка судьба человека, ваня судьба человека, ванюша судьба человека, ванюша рассказ судьба человека шолохова,
http://www.literaturus.ru/2016/02/Vanjushka-rasskaz-Sudba-cheloveka-Sholohov-Vanja-Vanjusha.html

История предметов

История предметов. Какова история у мочалки, как придумали мыться мочалкой?

Какая история у такого предмета гигиены как мочалка? Как придумали мочалку и где?

Не стала брать в заголовок фразу «история возникновения мочалки», так как доподлинно неизвестно, ни когда появились мочалки, ни кто первым додумался именно до мочалки. Разные нации по-разному относились к гигиене, более того, порой склонность к чистоплотности зависела от сословия. Исторические данные на этот счет самые разные.

По некоторым источникам, прототипы мочалки появились даже раньше мыла. Однако, есть отдельные свидетельства о появлении мыла чуть ли не за три тысячелетия до новой эры в Вавилоне, Египте и Месопотамии. При расшифровке древнейших глиняных табличек,найденных археологами, установлено, что древние все-таки мылись и пользовались не мочалками, а твердыми скребками из доступной тогда лишь богатым людям бронзы или из дерева, назывался такой скребок «стригиль». Делали их также из слоновой кости, крокодиловых зубов. Известно, что и пемза шла в ход в районах, где некогда происходила вулканическая деятельность. Простолюдины, сами не зная того, пользовались скрабами : песком и древесной золой.

В европейских государствах пользовались шерстью животных и неким подобием современного банного веника — охапку листьев с деревьев приделывали к палке, так и мылись. У нас же дело дошло именно до веников березовых и дубовых, и эта технология вполне заслуженно пользуется успехом по сей день.

Собственно мочалки появились на индийских берегах, где кому-то в голову пришла идея мыться природными губками. Следует отметить, что стоимость их и на сегодня устроила бы разве что патрициев.Губки из синтезированных материалов появились не так уж давно и они уступают по свойствам натуральным.

Понятие «мочало» — конечно же наше, славянское. Под мочалом подразумевается чаще всего пучок древесных или других растительных волокон. Обычно это было лыко — внутренняя часть коры дерева, особенно хорошо отдиралось лыко от липы. Упоминание о лыке мы встречаем уже в XII—XIII вв., следовательно это и время появления лыковых мочалок в наших краях. Из липового лыка делали не только мочалки, но и кольчуги, и щиты, и лапти, и рогожу.

Есть у лыка еще один растительный конкурент — люфа (люффа) это растение, выходец из Азии и Африки, прекрасно прижилось в наших южных широтах.

В 30-е годы прошлого столетия появился поролон и его , помимо прочего, также пустили в ход » на мочалки». Сегодня этот поролон уже другой, появилось много его разновидностей и в производимых мочалках он все больше напоминает природную губку, но по свойствам до нее не дотягивает. Также в наше время получили распространение и каучуковые натуральные щетки для тела, производители одной шведской компании даже утверждают , что при мытье этими щетками-мочалками не требуется моющих средств.

Источник:
История предметов
Какая история у такого предмета гигиены как мочалка? Как придумали мочалку и где?
http://vovet.ru/q/istoriya-predmetov-kakova-istoriya-u-mochalki-kak-pridumali-mytsya-mochalkoj-rga.html

(Visited 4 times, 1 visits today)

Share this post